Более 80 лет прошло с тех страшных событий, когда горела в огне наша земля. Память о страшной войне и Великой Победе не может угаснуть: она навечно вписана в историю каждой белорусской семьи. Таисия Высоцкая помнит всё до мельчайших подробностей.

Отец «партизанил»

– Я– местная. Родилась на хуторе Анутово, – начала разговор жительница деревни Головчицы Соколищенского сельского Совета Таисия Высоцкая. – Папа работал мастером на дороге. Участвовал в финской войне. Но  когда началась Великая Отечественная, на фронт его не взяли. Отец ушёл в партизаны. Отряд их находился в селявщинской стороне: Броды, Гребёл – это всё их территории. 

Я небольшая была, но помню, как папа пришёл домой. Командир пустил их помыться в бане, помочь кому нужно по хозяйству. Пора летняя, самое время окучивать картошку. Мы не могли нарадоваться, когда увидели папу, соскучились. У мамы на руках было трое детей. Мы с сестрой и годовалый братик. 
Топилась банька, мама готовила ужин, как вдруг в деревне залаяли собаки. Мама испугалась и сказала отцу уходить из дома, спрятаться. Отец только отшутился: «Не переживай, Мария, это партизан Рудлев идёт с задания. Он обычно стреляет в воздух, когда возвращается. Вот и разбудил собак». И тут же в дом вошли фашисты…

На войне предателей
хватало

Шашков тоже пришёл «в увольнение» из леса. Но в Соколище уже были немцы. И чтобы спасти свою шкуру, он   им сдался. Предатель  водил  нечистей по округе и показывал дома, где живут  партизанские семьи. Немцы выводили всех мужчин: и молодых, и старых. Кто спрятался, поджигали дом. 
В Рудню пришли оккупанты чуть денёк наступил, деревню окружили кольцом. Папу забрали в чём был. Людей погнали в Россоны, в панский дом. Три недели мужчин держали в подвале. Говорят, что им предлагали сдаться и перейти на немецкую сторону. Некоторые так и  сделали...
Недалеко от панского дома жила наша землячка. Она и рассказала, что  видела, как гнали пленных, видела те ямы, куда падали люди после расстрела.

Два сына, два Ивана 

Когда немцы ушли из Россон, люди ездили к этому дому,  раскапывали ямы. Мама говорила, что пленных перед расстрелом связывали по двое за руки проволокой. К яме их  подгоняли по росту. Отец был высоким. Он лежал на самом дне. На теле у него ни одной царапинки, ни одной раны. Выстрел был в соседа, а папа с ним  «в связке». Мама видела, что в ногах у него земля пятками изрыта… Но выбраться он  не смог… Задохнулся. В этой же могиле нашли  и родного брата отца, моего дядю Ивана.  
У деда Ивана было двое сыновей, и обоих звали  Иванами. Сначала родился мой отец, а младший сын появился на свет на праздник Ивана Купалы. В деревне Метлицких так и называли: Ванька больший, меньший Ванька, а деда называли старый Ванька.   

Хоронили дома

Тела обоих Иванов на лошади привезли домой. Мыли их, переодевали, но на «кут» гробы не ставили. Нечего там уже было ставить... Похоронили Иванов  на кладбище в «Рассолавке», урочище такое недалеко от Янкович. Там есть огромная могила, где похоронено много партизан.  Раньше люди убирали её. Старики умерли, и могилы заросли. 
Мама рассказывала, что бабушка от горя шесть недель с печки слезть не могла. Вот что творили  эти нелюди! Как можно забыть? А как можно было всё это пережить? Да никогда в жизни я не оправдаю фашистов…
В этом году я поставила новый памятник троим Иванам.  Сколько той жизни осталось. Мне уже 90, пусть останется память после меня.

Навстречу смерти

Когда забрали отца, мы остались с мамой, бабушкой и дедом.  Папа посчитал, что подальше от центральной деревни будет безопаснее, и перевёз нас  к своим родителям в Рудню. А вышло наоборот, Головчицы уцелели, а хутора фашисты сожгли. 
Сначала прятались в болоте, а когда сказали, что немцы ушли из деревни, люди вернулись  в хаты. Но  фашисты снова  окружили деревню. Стали выгонять людей. Выходили кто в чём был: босые, голые. В дома немцы стали бросать шашки, избы вспыхивали, как спички. Деревня пылала... Людей погнали через Грибово, Борисково. Первый привал– конюшня в Селявщине. Кони ржут, ветер со всех сторон –  страшно, жутко. Ночь мы  сидели там, считай,  то один на одном. Потом были Россоны, в панском доме покормили хлебом из опилок и дали тёплой воды. Всех пересчитали. Не дай Бог, кто убежит– расстреляют оставшихся.
Молодёжь  утром забрали, а нас погрузили в машины и привезли в Клястицы в старую пекарню. Столько голосу здесь было: плакали, кричали люди. До войны возле хлебопекарни в огромной яме муку хранили.    Люди думали, что теперь их там место будет. 

Попали в Литву

Три недели сидели в Клястицах. Поздно ночью людей повезли в Идрицу, бросили за колючую проволоку. Помню, как пешком погнали через какой-то мост. Пришли  на вокзал. Дальше –дорога в Литву. В Прибалтике людей стали разбирать.  Литовцы говорят  что-то на своём, ничего не понимаем, а нас сортировали. 
Мы по неделе работали у четырёх хозяев. Мама пряла, а мы с Лёлей ощипывали перья.  От работы  кожа до крови на пальцах слезла.  Под весну всех  разлучили: меня взяла одна хозяйка, Лёлу забрала бездетная пара совсем на другой хутор. Там мы  жили,  пока Советская армия  не освободили Литву. 

Россонщина -
горемычная

Приехали домой, а здесь... на версту ничего. Голое поле. Остановились в Волотовках у тёти.  Я там и в школу пошла, и замуж в деревню вышла... 
Волотовки некогда были  большими. В войну деревня  уцелела. Облюбовали её немцы. Даже успели возле некоторых изб  деревья посадить. И сегодня берёзы там растут...  
Голод страшный. Есть нечего. Мама  отправляла  нас с Лёлей по людям ходить. Кто что даст.  Мне кажется, что  Полотчину фашисты так не «знiчтожылі».  Лисуны, Лагуны, Азино, Боярщина,  Владычино, Боровуха 1  – все уцелели.  Люди там и землю пахали, и скот держали. А у нас, куда не кинь – одни  комины  и пепел...  
Страшнее  всего пострадал Россонский район. Забыли об этом. У нас большая партизанщина была, и  фашисты мстили.

Четыре класса и в колхоз

 Мама отправила нас в школу. Да какая там учёба?! Носить нечего, обуть ноги не во что.  Один день сестра в школу сходит,  на второй, я иду. Кое -как закончила четыре класса: писать-читать научились и ладно. В пятый нужно было в Соколище добираться. А это роскошь.  И мы пошли в  колхоз. Сестра – на ферму, а я – плугарила, на комбайнах солому сбрасывала,   на лошадях работала... Да чего только не делала.   Небольшие деньги подросткам за это платили. А молодые, и одеться хотелось,  и обуться.  В 1958 году пошла  коров доить на ферму,  так 35 лет и отработала дояркой. 
 Тяжёлую  я жизнь прожила. Замуж вышла.  Четверо детей родила: Галю, Таню, Валю, Свету. В деревне садика не было, чтобы детёночка отвести. Крутилась , как белка в колесе. Но вырастила,  и всех дочушек на ножки поставила.

Никому этого 
не пожелаю

– Господи!  Не дай Боже хоронить своих деток, – продолжает Таисия Ивановна. –  Я хоронила и брата в 45 лет, и маму,  и сестру... Но детёнка оплакивать не дай, Господь... Самому злому человеку не пожелаю. 
Сфотографируйте моих дочушек. Здесь они все. Здесь и Галечка моя ещё живая. Я портретик  такой на стену  повесила. 

Цените мир

Я богатая бабушка. У меня 10 внуков и семеро правнуков. Приезжают все, помогают мне, к себе зовут. Но я отсюда ни ногой. 
 Где-то прочитала, что человек, который любит цветы дольше живёт. А я их так обожаю! Каждый год и  на улице сажу, и в доме растут. Может поэтому,т  и живу так долго... И вы, детки, живите да не болейте. А главное, цените мир и тишину!